Закрыть
 
Creative Writing School
Литературные мастерские
 
Москва: +7 (495) 369-41-93
WhatsApp: +7 (967) 067-70-34
cws.workshops@litschool.pro
  Петербург: +7 (921) 090-94-64
cwspiter@gmail.com

FacebookInstagramВконтакте

Меню
 
 
 
 

Екатерина Лямина: сегодня мы наблюдаем усталость от вымысла, от художественной литературы как таковой

CWS / О нас / Медиатека / Библиотека / Интервью: о литературе - от первого лица / Екатерина Лямина: сегодня мы наблюдаем усталость от вымысла, от художественной литературы как таковой

В сентябре в CWS начинается новый онлайн-курс по нон-фикшн. Один из авторов курса – Екатерина Лямина, филолог, историк литературы, профессор Высшей школы экономики. Екатерина рассказала CWS о популярности нон-фикшн, семейных архивах и использовании документальных свидетельств в литературе.



Уже не первый год эксперты книжного рынка говорят о том, что художественная литература уступает свои позиции нон-фикшн, который становится все более популярным. Почему так происходит, на ваш взгляд? 

Я думаю, что такая ситуация не уникальна. В Европе XVII – XVIII вв. люди постоянно читавшие и стремившиеся к образованию читали в основном нон-фикшн: исторические сочинения, письма, мемуары, биографии выдающихся людей, записки о путешествиях, труды натуралистов, географов, разного рода философские, моральные трактаты, сборники речей выдающихся адвокатов, описания судебных процессов, правила поведения в хорошем обществе, руководства в самых разных областях материальной деятельности (садоводство, сельское хозяйство и проч.) – и, конечно, духовную и религиозную литературу. Это было настоящее, серьезное чтение, как, между прочим, и поэзия в основной своей массе. Прозаическая же беллетристика представлялась чем-то легковесным, чтением, если угодно, второго сорта – не в последнюю очередь и потому, что тогдашний нон-фикшн требовал понимания предмета, реалий, т.е. предполагал читателя осведомленного и взыскательного, а «выдумать что угодно можно, для этого большой учености не надо». Так рассуждала просвещенная публика тогда. Сейчас, после двух веков расцвета именно беллетристики, ее невероятных вершин, потрясающих достижений романа, новеллы, повести мы, возможно, наблюдаем некоторую усталость от вымысла, от художественной литературы как таковой и, соответственно, обратное движение маятника – в сторону нон-фикшн. Удивительно, но практически все названные жанры нон-фикшн вполне себе живы и актуальны. Другое дело, что к ним добавилось кое-что новое – «автобиографическая эпопея-фиксация» (Карл Уве Кнаусгор), жж, блог, паблик.

Сегодня наблюдение за реальностью проникает даже в художественный текст – Кнаусгор и другие европейцы, а в России, например, Дмитрий Данилов. Не грозит ли художественной литературе, вымыслу как таковому вымирание? 

Вымирание – вряд ли; существенные трансформации – очень похоже. Вообще ведь грань между художественной литературой и нон-фикшн весьма подвижна. В основе и того, и другого – реальность, а что же еще? (Особняком тут стоят фантастика и фэнтези, т.к. там часто изображаются иные миры с иными существами.) На мой взгляд, тут что-то вроде прилива-отлива: вода отступает (вымысла становится меньше) – обнажается берег (реальность); вода прибывает (писатели прибегают к вымыслу, в той или иной мере перерабатывая свои первичные впечатления, передают их своим героям и т.д.) – берег уходит под воду. И все это повторяется по своим законам, нами не до конца еще осознанным и понятым. 

Нейропсихология, которая сейчас очень интересуется литературой и нарративом в принципе, говорит, что в самой человеческой природе заложено придумывать и слушать истории. Но ведь нон-фикшн не рассказывает истории. В чем отличие нон-фикшн текстов от художественных и как использовать нон-фикшн в художественной прозе? 

Ну почему же, нон-фикшн очень даже рассказывает истории, просто в них доля непридуманного довольно высока, а само это непридуманное имеет право оставаться, так сказать, в натуральном виде, «без переодевания». Как использовать в беллетристике? Возможностей и вариантов тут огромное, беспредельное множество. Вот, скажем, классическая повесть Тургенева «Первая любовь». Он и сам, хоть очень осторожно, указывал на ее автобиографическую основу (сохранился в его бумагах такой конспект воспоминаний, под названием «Мемориал»), а ученые раскопали эту основу уже в деталях. Совпадает с реальностью и возраст, и облик героев, и обстановка, в которой разворачивается вся история, и, самое главное, ее страшная и скандальная коллизия – юноша и его отец влюблены в одну девушку, и предпочитает она отца, а сын становится тому свидетелем. Тургенев, конечно, всех переименовывает, но ведет рассказ от первого лица, да еще строит его как воспоминания взрослого мужчины о том, что с ним произошло, когда ему было 16 лет. Получается, что рассказчик как бы двоится, распадается на взрослого и юного. Причем этот взрослый Владимир Петрович иногда позволяет юноше Володе что-то там вымолвить, но потом обязательно над ним подтрунивает, или издевается, или вообще затыкает ему рот фразой типа «Что поделать, мне было 16 лет, и я жил как раз в расцвет романтизма». То есть тут проделана сложнейшая работа с собственными воспоминаниями, с письмами матери к Тургеневу, в которых она тоже вспоминала об этом увлечении своего мужа – недобрым, надо сказать, словом. И мы это считаем художественной литературой, во многом в силу того, что Тургенев – беллетрист. Но вот современник Тургенева Луи Виардо почуял здесь реальность с ее мрачной мощью (хотя не был в курсе семейной драмы своего приятеля) и возмутился: как так можно, неужели сыну не стыдно рассказывать такие ужасы про своего отца, про мать! Не буду, мол, переводить такую безнравственную гадость на французский язык! Пришлось Тургеневу спешно приписывать для Виардо и французской версии «хвост» - такое окончание повести, где слушатели этой истории глубокомысленно рассуждают: ай-яй-яй, вот какое плохое крепостное право, как тяжело оно влияло на русских людей… Ходульный и фальшивый получился «хвост», но Виардо он вполне устроил именно потому, что беллетристика, в его понимании, должна быть беллетристикой, и нечего тут пихать нон-фикшн. Но это лишь один из примеров, а вообще их масса. Письмо Татьяны к Онегину и письмо Онегина к Татьяне – тоже как бы нон-фикшн вставки в роман в стихах: и выглядят они иначе, чем весь роман, и функция у них особая. Ну и так далее. 

Как отличить хорошую нон-фикшн книгу, что в ней должно быть, а чего нет? 

В нон-фикшн слышнее голос пишущего, меньше литературных приемов, которые создают дистанцию между автором и текстом. Т.е. прежде всего этот голос должен читателю импонировать, вызывать интерес или по крайней мере не отталкивать. Это, конечно, индивидуальный момент – но такое совпадение должно возникнуть, просто для того, чтобы вы не бросили чтение. А если чуть обобщать, то хорошая нон-фикшн книга обязательно увлекает – может быть, не так магически втягивает вас в себя, как художественная литература, но тоже втягивает. Вымысел – натяжки, умолчания, даже вранье – для нон-фикшн, вообще-то говоря, нисколько не помеха: взять хотя бы «Другие берега» Набокова, в них полно расхождений с действительностью. Но тут надо умеючи, и Набоков, безусловно, сумел: он создал мир, который обволакивает читателя, поглощает его, т.е. подошел к делу как писатель-беллетрист. Это немного крайний пример, конечно, но хорошая нон-фикшн книга именно так и работает. В ней обязательно сгущен дух времени, о котором она рассказывает, в ней видны люди, которые в том времени жили – видны в разных техниках: фотографии, гравюры, силуэта, пастели, даже тени. Ну и конечно, хорошая книга нон-фикшн обязательно позволяет прийти к каким-то умозаключениям, причем лучшие образцы их не навязывают, а подводят к ним, позволяют подплыть и ухватиться, как за бакен на середине реки. Кто плавал – тот знает это ни с чем не сравнимое ощущение: ты погружен в течение, иногда очень быстрое, но только чувствуешь, как бежит вода, а сам не движешься, лишь слегка колеблешься на месте вместе с тросом, которым бакен прикреплен ко дну. Если пойти за старинной метафорой и взглянуть на реку как на реку времени, это дорогого стоит. 

Кто он – читатель нон-фикшн литературы, кому она предназначена? 

Прежде всего, это человек, жадный до опыта и впечатлений, тот, кто всегда готов слушать истории даже незнакомых ему людей и складывать их в свой собственный уникальный пазл знания о мире и судьбах. Кроме того, это человек с хорошей, цепкой памятью, живым умом. Он непременно ищет параллели, соответствия, схождения, вырабатывает свое понимание истории, современности и многого другого. Как правило, это человек довольно глубокий: он читает не только для удовольствия и развлечения, но и для саморазвития, он в каком-то смысле упивается вот этим невероятным разнообразием мира и людей. Ему обычно и самому есть что рассказать, и под настроение он это делает – к удовольствию окружающих.

В CWS вы ведете курс по автобиографии, этому же посвящена и часть лекций в рамках нового онлайн-проекта. Почему может быть интересна история своей семьи? Что можно найти и услышать сквозь время? 

Очень многие в какой-то момент начинают интересоваться своими предками и родословной: ищут бумаги, фотографии, оцифровывают их, заказывают специалистам генеалогические деревья, в том числе требующие весьма серьезных, архивных разысканий, ездят в те места, откуда родом их семья, и т.д. Тут есть какая-то магия: это и известное, потому что свое, и малоизвестное, потому что уже было, прошло, более или менее давно. Об этом тянет узнать больше, понять больше. Кроме того, тут как раз очень важная для человека как социального существа точка, в которой пространство личной истории соприкасается с несколькими бОльшими пространствами – с историей семьи, а дальше – с историей города, страны, мира. И я не вижу тут неприятного трескучего пафоса, наоборот, это даже рационально – хотеть понимать, кто ты и откуда. Найти можно очень многое, и надо быть готовым к тому, что тут могут быть сюрпризы, и отнюдь не только приятные. Найтись, донестись может что-то подтверждающее общую картину, а может – и что-то ее существенно поправляющее или даже разрушающее. С историей всегда так. 

Как в текстах можно использовать документальные свидетельства? 

Я об этом уже немного говорила выше, здесь просто приведу еще пример. Реальные документы могут становиться частью художественного текста – так Пушкин, почти не обрабатывая, включил в текст своего романа «Дубровский» реальное судебное дело, на которое наткнулся в архиве. Этот документ, с особым языком и обликом, вносит нужную Пушкину долю достоверности, атмосферы, оттеняет стиль основного текста и т.д. А Джеральд Даррелл в свою нон-фикшн книгу «Зоопарк в моем багаже», говоря о том, как они готовились к транспортировке животных в Англию и заказывали разную провизию на дорогу, вставил реальную телеграмму от поставщиков (привожу в прекрасном переводе Л.Л. Жданова): «сожалению не можемоб сор семзеленых балов рожно ли брать полу согревшие» (попробуйте расшифровать, о чем идет речь. Подсказка – о бананах). Даррелл – юморист от Бога, и этот документ ему нужен и для создания комического эффекта, и для разнообразия (он как бы дает прозвучать «чужому голосу»), и для «остранения» – чушь, в которую телеграф превратил слова, отлично оттеняет довольно суровые будни зоологов в тропиках и постоянные переживания о здоровье пойманных животных. «Заиграть» может практически любой документ, нужно только его сначала понять и почувствовать, а затем - найти ему место в тексте.

А если семейного архива не сохранилось, и есть только обрывочные знание и семейные предания. Можно ли что-то сделать с этим материалом? 

Конечно, можно. Просто нужно отдавать себе отчет в специфике этого материала и подыскать верную стратегию работы. Можно сыграть на непроверяемости преданий, на их размытости, флере времени – т.е. позволить себе как автору бОльшую свободу. Можно, наоборот, обыграть отрывочность –оставить фрагменты как они есть, это тоже может произвести сильное впечатление. Можно попробовать сшить их с похожим по фактуре материалом или вообще придумать свое и этим заполнить разрывы. Тут тоже очень много возможностей, главное – вникнуть в документ или отрывки рассказов, воспоминаний, услышать, как они настроены, как звучат.

Какие нехудожественные книги читаете и любите вы сами? 

Их много и становится все больше: я как-то так устроена, что с раз полюбившимся потом живу, часто перечитывая. Люблю зверей, поэтому с довольно раннего детства обожаю Джеральда Даррелла, чуть позже прикипела душой к запискам ветврача Джеймса Хэрриота – это тоже классика «рассказов о животных». Вообще очень люблю английский нон-фикшн – от историков XVIII и XIX века, Гиббона и Карлейля, до мемуаров Черчилля «Мои ранние годы» и его же книг о Первой и Второй мировой войне. В них есть замечательная британская основательность в сочетании с блестящим юмором, обыгрыванием абсурда и т.д. Из русских мемуаров непревзойденными нахожу «Мою жизнь дома и в Ясной Поляне» Т.А. Кузминской, свояченицы Льва Толстого (она была веселым человеком, и это отличный контраст с обычно очень серьезными, «с придыханием» рассказами о Толстом), и трехтомные «Записки об Анне Ахматовой» Л.К. Чуковской. Они охватывают период с середины 30-х годов до 1966 – времена крайне мрачные, но главная героиня и автор каким-то удивительным образом эти времена побеждают. Потрясающее ощущение. Очень люблю «От двух до пяти», уже Корнея Чуковского, – свод детских «речений» и соображения о том, как дети овладевают языком. Современная лингвистика не со всем у Чуковского согласна, но все равно это замечательно написано, с подкупающей любовью и к детям, и к языку, и к поэзии для детей. Всегда с большим удовольствием читаю записные книжки и рабочие материалы писателей – Гоголя, Достоевского, Чехова, Ильфа, других. Увлекательно рыться в этой россыпи не всегда внятных мелочей – без которых не было бы великих книг. Нон-фикшн привлекателен для меня еще и своим почти неистощимым разнообразием: записки о путешествиях, биографии, сборники переписок, архивных документов, фотоальбомы с подписями, блоги, паблики – и это только малая часть, и все интересно. Ну или это я всеядна.

Беседовала Юлия Виноградова

Фото Дарьи Красовской

август 2018

« Назад