Creative Writing School
литературные мастерские
 
Москва: +7 (495) 369-41-93
cws.workshops@litschool.pro
  Петербург: +7 (921) 090-94-64
cwspiter@gmail.com

FacebookInstagramВконтакте

Меню
 
 
 
 

Весна / Spring

CWS / О нас / Альманах / Лондонский семинар перевода / Переводы Линор Горалик / Весна / Spring

Весна

Они спасли нашу весну, нашу четырнадцатую жаркую, душную, клейкую, похотливую и стыдную, каштановую и липовую, пустую и никчемную весну. Высокие и сдержанные, с чистыми и белыми, как у четырнадцатилетних, руками, они улыбались в ответ на наши вопросы спокойной и мудрой улыбкой, и возвращали разговор к тебе, к тому, что происходит с тобой, - а то, что этой весной происходило с нами, было серым и влажным, липким и густым, и нам совершенно не хотелось об этом говорить, так что мы не говорили, а они не настаивали. Сабина первая сказала им «да» и в тот же вечер вернулась домой со спокойной и мудрой улыбкой, и я помню, как мы стояли вокруг нее, молчали и смотрели на ее чистые мягкие руки, тринадцатилетние руки, и в левой руке у нее был значок такого цвета, какого мы никогда не видели раньше, а в правой, скрюченной и сухой, руке у нее не было ничего. Они давали такой значок только тем, кто вступил в ряды в первый день, и не требовалось быть особо одаренным ребенком, чтобы понять, в чем тут логика. Мы вступили в ряды на второй день, а на третий день кто-то вступил в ряды, а кто-то не вступил, а на четвертый день нашим родителям сообщили, что есть те, кто вступил (и те, кто не вступил), и мы помним, как наши маленькие серые родители, с тяжелыми руками и потерянными лицами, стояли перед этими людьми и задавали вопросы, а эти люди отвечали им очень терпеливо. Мы помним, как мы стояли в стороне и смотрели на наших родителей, боясь вздохнуть (те, кто вступил, и те, кто нет), и не слышали ни слова, и видели, как наши родители потихоньку расходятся, так и не пожав рук этим людям, спасшим нашу весну, из страха испачкать эти самые руки – такие гладкие, почти прозрачные. На следующий день Даня (вступивший в ряды в самый первый день – Даня всегда был умнее нас, за это мы и били его как минимум раз в неделю) пошел к этим людям и сказaал им, что он должен получить ответы хотя бы на несколько вопросов – для себя и для своего отца-алкоголика, и Даню повесили на ближайшей яблоне, и не надо требовалось быть особо одаренным ребенком, чтобы понять, что они были правы. Они приходили к нам каждый вечер, по двое в каждый двор, обходили наш задыхающийся городок двор за двором, говорили с нами мягким и глубокими голосами, и обещали нам общее будущее, и нам было незачем задавать вопросы, и те, кто вступил, сидели прямо перед этими людьми, смотрели в их внимательные лица, а те, кто не вступил, стояли у нас за спиной и слушали, и потом подходили к этим людям, к людям нашей весны, и говорили тяжелые и короткие слова клятвы, и получали значки простого и даже дурацкого цвета, но они сжимали их в кулаках со смирением и пониманием. Шестого мая мы видели, как Алекс Гольдвинг бросил свой значок в реку и почему-то заплакал, и мы повесили его на яблоне, а он, слава богу, был умным мальчиком, одним из наших самых одаренных мальчиков, и поэтому совсем не сопротивлялся, и пока Кристина рыдала, мы держали ее за руки и гладили ее волосы, потому что она была одной из нас. А в день, когда мы проснулись и их больше не было, этих людей с лицами белыми, как стыд, с ласковой речью и темными глазами, мы чуть не задохнулись, и в каждом дворе колом стояла пустая весна, - серая и густая, липкая и тяжелая, - и только одно спасло нас: теперь у нас действительно было общее будущее, будущее, в котором мы будем плакать от ностальгии каждый раз, когда увидим яблоню.

 

Spring

They saved our spring, our fourteenth hot, stuffy, sticky, lusty and shameful, chestnutty and lindeny, empty and worthless spring. They were tall and composed, their hands clean and white like those of a fourteen-year-old, to our questions they’d smile with a smile calm and wise, and direct the conversation back to you, to what is happening to you, - and the things happening to us that spring were grey and moist, gooey and dense, and we didn’t want to talk about them at all, so we didn’t, and they didn’t insist. Sabina was the first to say yes to them, and she returned home the very same evening with a smile calm and wise, and I remember us standing around her, in silence, watching her clean soft hands, thirteen-year-old’s hands, and in the left one she had a pin of a colour we had never seen before, and in the right one, dry and writhed, she had nothing. That pin they only gave to those who joined their ranks on the first day, and you did not have to be an exceptionally gifted child to understand the logic to it. We joined the ranks on the second day, and on the third day some joined the ranks and some didn’t, and on the fourth day our parents were informed that there were those who had joined (and those who hadn’t), and we remember our little colourless parents with their heavy hands and their forlorn faces standing in front of those people and asking questions, and those people answering them very patiently. We remember standing nearby and looking at our parents, too scared to breathe (those who joined and those who didn’t), not hearing a word, seeing our parents leaving one by one without even shaking those people’s hands, hands of those people who had saved our spring, for the fear of getting those hands dirty, those smooth hands, almost transparent. The next day Danya (who had joined the ranks on the very first day - Danya was always brighter than us, that is why we would beat him up at least once a week) came up to those people and said he had to have answers to some questions at least - for himself and for his alcoholic father, so Danya was hanged on the nearest apple tree, and you didn’t have to be an especially gifted child to understand they were right. They came to us each night, two for each block, they canvassed our stifling little town house by house, they talked to us, their voices soft and deep, and promised us a common future, and we had no need to ask questions, and the ones who had joined were sitting directly in front of those people looking into their attentive faces, and the ones who hadn’t joined were standing behind our backs and listening, and then approached those people, the people of our spring, and said the heavy short words of the oath, and received the pins of a simple and even of a silly colour, but they clenched them in their fists with humility and understanding. On the sixth of May, we saw Alex Goldwing throwing his pin into the river and starting to cry for some reason, and we hanged him on the apple tree, and he, thank goodness, was a bright boy, one of our most gifted boys, so he didn’t resist at all, and while Cristina was wailing we were holding her back and stroking her hair because she was one of us. And on the day when we woke up and they weren’t there anymore, those people with faces white as shame, sweet words and dark eyes, we nearly suffocated, and in every house there was this empty spring, stiff, dense, sticky and heavy, - and only one thing saved us: now we really had a common future, a future where we cry of nostalgia every time we see an apple tree.

Translated by Tatiana Roudiak