Creative Writing School
литературные мастерские
 
Москва: +7 (495) 369-41-93
WhatsApp: +7 (967) 067-70-34
cws.workshops@litschool.pro
  Петербург: +7 (921) 090-94-64
cwspiter@gmail.com

FacebookInstagramВконтакте

Меню
 
 
 
 

Особый отдел / A Special Detachment

CWS / О нас / Альманах / Лондонский семинар перевода / Переводы Линор Горалик / Особый отдел / A Special Detachment

Особый отдел

Елена Макеенко

Короткая проза Линор Горалик — лаборатория по исследованию пограничных состояний текста. В одной колбе кипят подслушанные разговоры, в другой оживлённо потрескивают текстовые фотографии повседневности. В чистенькой клеточке бьют током безымянных персонажей рассказов. Всегда неоднозначные по структуре, жанру, форме бытования тексты складываются в постоянно растущие циклы, циклы — в книги. А книги соединяются со сборниками стихов, крупной прозой, комиксами и арт-объектами в специально гораликовский вариант мира с собственной сложной мифологией.

В «реалистичных» циклах «Сквозь пальцы» и «Found Life» мозаика повседневности фриковата, анекдотична и чрезвычайно богата странностями. Большинство действующих лиц в условно дневниковых записях выглядят и говорят, как типичные герои то Вуди Аллена, то Педро Альмодовара. На фоне смонтированной таким образом реальности фрагменты чужой речи в «Говорит:» вызывают несомненное, нездоровое даже доверие, несмотря на дисклеймер: «Тексты этого цикла являются, за редкими исключениями, не „подслушанными разговорами“, а чистейшим плодом авторского вымысла». На самом деле нельзя сказать наверняка, каким именно способом автор сбивает читателя с толку: тем ли, что придумывает абсолютно достоверные, натуральные обрывки монологов неназванных героев, или тем, что объявляет их вымышленными, а они могут оказаться настоящими. И как тут отличить «плод авторского вымысла» от «редких исключений»? Этот жанр можно было бы назвать постдокументальным, но цель его явно не в том, чтобы переосмыслить документальность, хотя так может показаться на первый взгляд. И едва ли в том, чтобы показать социологический срез нашей современности, как считают некоторые академические исследователи. «Документы» Горалик самодостаточны и существуют скорее в абсурдной логике Страны Чудес. Ненастоящие подслушанные разговоры ничуть не страньше настоящих — например, тех, что записаны под общим заголовком «жизнь бессовестнее литературы». Смысл, кажется, в том, что и те, и другие имеют одинаковое право быть если не услышанными, то прочитанными. И автор здесь как будто ни при чём.

Цикл «Короче:» (сейчас в него входит сто двенадцать «довольно коротких рассказов») — уже вполне литература, не претендующая на звание как бы устного народного творчества. Формально эти рассказы, или скорее маленькие новеллы, можно отнести к тому, что называется flash fiction или sudden fiction: очень короткий текст, вмещающий бОльшую историю или имеющий в виду нечто большее, чем описано. Особенность этих новелл в том, что их острота заключается не в неожиданной развязке — развязка становится трамплином для додумывания. Финал любого текста в «Короче:» — не конец, а начало читательской работы. С этой точки сюжет только начинает разворачиваться в голове, подобно растущей в воде игрушке: только что это был бесформенный комочек, а вот уже в нём явно проступают черты динозавра. Стоит вернуться к заглавию, которое может быть ключом к истории, или перечитать весь текст заново. Как правило, при перечитывании история оказывается не тем, чем казалась вначале. В особенно удачных случаях текст вмещает не один, а пару панчей, разворачивающих суть происходящего на 180 градусов и резко переключающих тумблер с «комедии» на «трагедию».

Каждому рассказу цикла нужно время, чтобы подышать и раскрыться. Но в этом зазоре между чтением и пониманием есть соблазн очароваться одной только формой, свести весь эффект к тому, насколько ловко сделан каждый маленький текст, каждая мастерски (недо)рассказанная история. Содержательно же эти тексты тоже имеют как минимум двойное дно (nb: говоря о ста двенадцати текстах разом, мы имеем в виду, что есть исключения из каждого нашего обобщения). Их герои встречаются со своей странностью, потерей, болью, отчуждённостью и безуспешно пытаются наладить контакт с другими, что превращает их жизнь в перманентно неловкую ситуацию. Однако, если приглядеться, то в рассказах действуют не такие уж несчастные персонажи. Вроде бы пытаясь найти общий язык с другим, большинство из них старается одновременно не оказаться в зоне чужой странности/боли/одиночества и не нарушить своих границ, уберечь свою подобную зону от вторжения. Их секрет, их прелесть — их персональная не-нормальность, которую они ни на что не променяют. И, вероятно, на самом деле эти рассказы не о несчастных безумцах, вынужденных оставаться наедине с собой, а о принятии своей особой отдельности как суперсилы. 

«Частность», «частное» — важнейшие понятия в поэтике Горалик, о чём мы знаем в том числе из её интервью. И хотя собственная речь автора — плохой ключ к его творчеству, концептуальное искусство (а в данном случае оно хотя бы отчасти является таковым) допустимо считать исключением. Пользуясь этой подсказкой, можно констатировать: выдуманные и подслушанные разговоры, «фотографии» прохожих, рассказы о странных людях, которые не умеют говорить и быть с другими, — коллекция частностей, утверждение всеобщей отдельности, колыбельная атомизированному миру. Мы одиноки, но в этом мы не одиноки — базовый и самый утешительный миф вселенной Линор Горалик. Дальше будет сложнее, интереснее и всё явственнее проступят черты так и не названного в «Короче:» ада. Если рискнуть отсюда — с короткой прозы, как с того трамплина, — нырнуть в остальной корпус гораликовских текстов.

 

A Special Detachment

By Elena Makeenko

Translated by Lyudmila Razumova and Dmitry Bosky

Linor Goralik’s short prose is a lab, in which borderline states of a text are examined. Overheard conversations boil in one flask, text pictures of everyday life crackle merrily in another. In a tidy little cage, electric shock is administered to the stories’ nameless characters. The texts, always ambiguous in their structure, genre, and mode of existence, combine into constantly expanding series, the series into books, and the books merge with collections of poems, long prose, comics and art objects to create a special Goralikian version of the world, with its own complex mythology.

In the ‘realistic’ series “Through the Fingers” and “Found Life,” the mosaic of everyday life is freakish, anecdotal and abundantly weird. In the supposed diary entries, the majority of protagonists look and sound like the typical characters now of Woody Allen, now of Pedro Almodovar. With this reality edit as a backdrop, passages of people speaking in “S/he says:” are positively, even worryingly believable, despite the disclaimer, “These fragments, with a few exceptions, are not “overheard conversations” but purely a figment of the author’s imagination”. In fact, it is impossible to say with certainty exactly how the author chooses to befuddle the reader: by making up absolutely believable, natural-sounding fragments of monologues by unnamed characters or by claiming that they are fictitious while they may well turn out to be real. And can we tell “a figment of the author’s imagination” from “a few exceptions”?

This genre might be called post-documentary but clearly, its aim is not to rethink the documentary, although it may seem so at first. Hardly does it attempt to show a sociological portrait of our times, contrary to what some academics believe. Goralik’s ‘documents’ are self-contained and more likely exist by the absurd logic of Wonderland. Invented overheard conversations are not curiouser than the real ones – such as those recorded under the general rubric “life is more unscrupulous than literature”. The point is, it seems, that both are equally entitled to be read, if not heard. And the author appears to have nothing to do with it. 

The “In Short:” series (for now, it contains 112 “rather short stories”) is fully literature, not claiming to be, as it were, oral folklore. Formally these short stories or, more precisely, little novellas can be categorised as flash fiction or sudden fiction: a very short text containing a bigger story or intending something more than what is described. These novellas are peculiar in that their poignancy does not come from an unexpected denouement – the denouement becomes a springboard for rethinking. The finale of any text in “In Short:” is not the end but the beginning of the reader’s thinking process. Only at this point does the plot begin to unfold in the reader’s mind like an expandable water toy: a moment ago it was a small shapeless lump, but now you can clearly see the outlines of a dinosaur. It might now be worth rereading the title, which may hold the key to the story, or the whole piece. On re-reading, the story turns out to be different from what it appeared to be. In some particularly accomplished ones there is not one but two hidden “punchlines”, which turn the essence of what is happening 180 degrees and abruptly throw the switch from “comedy” to “tragedy”. 

A certain amount of time needs to elapse before any story in the series reveals itself. During this interval between reading and understanding there is a temptation to be enchanted by the literary form alone, to reduce the whole effect to how cleverly each short text, each masterfully (under)told story, is constructed. In terms of content, though, these texts also have at least two layers of meaning (NB: since we are discussing 112 stories at once, it is understood that there are exceptions to any generalisations we make). Their protagonists encounter their own idiosyncrasy, loss, pain, estrangement and attempt, unsuccessfully, to establish a connection with others, which turns their life into one long embarrassment. However, if we take a closer look, the characters in the stories are not that unhappy. While seemingly striving to find a common language with the other, most of them are trying at the same time not to find themselves in the other’s sphere of idiosyncrasy/pain/solitude, to protect their own boundaries, their own such sphere from intrusion. Their secret, their delight is their personal ab-normality, which they will not give up for anything. Very likely, in reality these are not stories of hapless madmen condemned to loneliness but of accepting one’s own distinctive separateness as a superpower.

“Private”, “particular” are very important concepts in Goralik’s art, something she confirms in her interviews. Even though an author’s own words are unreliable keys to his art, perhaps we can make an exception for conceptual art (and in this case, it is at least partially conceptual). With this as a clue, we can be confident that invented and overheard conversations, “pictures” of passers-by, stories of strange people unable to talk to and be with others, are a collection of particularities, an affirmation of universal separateness, a lullaby to the atomised world. We are alone, but in this we are not alone – this is the basic and most comforting myth of Linor Goralik’s universe.

What follows will be more complex, more interesting and will define more clearly the nature of that which is never given a name in “In Short:” - Hell. But only if we dare to take off from the short prose, as from that springboard, into the rest of the corpus of Goralik’s texts.